Оно существует само по себе. Без границ. Без наций. Без врагов. Прекрасное требует лишь одного - быть увиденным. Быть замеченным среди окружающей его грубой породы. Прекрасное совершенно бесцельно. - Я слышал об одном английском педике... Он писал примерно то же самое. Он плохо кончил. - В этом ты весь, Ларин. Ты любишь мыслить. Поэтому тебе нужно насилие, нужен экстремизм - чтобы возбуждать твою мысль. По натуре ты патологоанатом. Прекрасное, пока оно живо, тебя не волнует. Зато, когда оно умрет, ты до малейших деталей вычислишь закономерности его гибели. Пругавин сделал паузу. еспеша, он поправил очки на переносице, пригубил вино и снова откинулся на спинку своего стула. Его длинные, до плеч, темные, почти черные волосы шевелились на ветру; их движение, похоже, доставляло ему огромное удовольствие. Ирина курила, глядя на море. Разговор мужчин ее не волновал. Их спор казался ей шелестом пустых раковин, влекомых к берегу силой прибоя. Прежние хозяева, моллюски, давно покинули их, и с тех пор они, потерявшие свое место, переносились с места на место, чтобы рано или поздно быть раздавленными каблуком неосторожного курортника. - Если ты видишь прекрасную статую, ты ею не восхищаешься. Ты ждешь, когда ее разобьет шпана - а если они этого не сделают, ты разобьешь ее сам. Тогда ты построишь вокруг забор и будешь изучать обломки. Вместо того, чтобы стоять рядом и созерцать прекрасное. Знаешь, прекрасным может быть даже сам забор. Впрочем, тебе этого не понять. - Куда уж нам. Хотя, Пругавин, ты, наверное, прав. В последнее время мне стало тяжело думать. Кошмары совсем замучили. - Кошмары? - Hу, не совсем. Hе какие-нибудь ужасы... Hо все равно - очень тяжелые сны... Трудно описать... - Расскажи нам. Может быть, все пройдет. - Hе знаю... сомневаюсь. - В детстве ты рассказывал маме свои страшные сны? Приходил, наверное, по ночам? - Ирина затушила сигарету в хрустальной пепельнице. - Я был замкнутым ребенком. Все держал при себе. - Это заметно.