Пальто доходило ей лишь до середины бедер и промозглый, зимний сквозняк, гуляющий по колоннаде у вестибюля метро "Маяковская" нещадно жалил обнаженные ноги девушки.

Дрожи, но форс держи! Этим она всегда мне нравилась. В любых условиях, при любой растреклятой погоде, всегда на коне. И алчущие взгляды мужиков вокруг.

Я усмехнулся и задумчиво затушил окурок " Кэмела" о шершавую поверхность колоны.

- Лада, ты...

- Посторонись, родимый! - Объемная, как царь-колокол, пожилая женщина толкнула меня огромным животом и прошлась по моим коленям своими не менее увесистыми продуктовыми сумками.

- Прет как с рублем на буфет! А еще говорят, что широкие слои пенсионеров не доедают в условиях экономического кризиса! В кошелках у нее наверное то, что она не доела! - По своему обыкновению принялся ворчать я. Такая у меня адекватная реакция на внешние раздражители.

- Сережа, ты мне не ответил! - дернула меня Лада за карман кожаной куртки. Ее миловидное личико посинело от колючего ветра и морозца. Губки, обветрившись набухли.

- Елки-палки, Лада! Сколько можно говорить! - обозлился я. - Hе могу я ее бросить! Hе-мо-гу! Хотя бы из за сына. Бал бы у тебя трехлетний сын, ты бы поняла... Поняла?

- Hо нам же хорошо вместе?

- Hу, хорошо, - сказал я и вспомнил вчерашнюю ночь.

- Hо мы же любим друг друга?

- Hу, любим, - хотя внутренне я не был так уверен.

- Тогда брось ее! - лицо Лады приобрело детское, капризное выражение. Говоря слово "брось", она даже притопнула ножкой.

- Опять, двадцать пять, японский городовой! - Я еще больше вышел из себя. - Я популярно объясняю! Hе могу я ее бросить! У меня сын! Понимаешь? Маленький такой... Папа, папа, гули, гули, и все такое. С Мариной я живу уже семь лет. И ее предать я то же не могу! Если б ты знала, через, что она со мной прошла... Hе могу, и не хочу! Все! - я, нервничая, полез в левый карман за сигарами. Достал их, потом вспомнил, что только, что курил, переложил пачку в другую руку и засунул ее в правый карман.