Романов леревернулся на спину и тоже нацелил автоматный ствол в крутящихся над беззащитной дорогой «месершмидтов». Автомат задрожал в его руках. И пусть стрелять из подобного оружия по самолетам — верх глупости, но первобытный ужас оставил ротного, он ощутил способность сопротивляться.

— Вот так, молодец! Мы им, кость в горло, ети их мать, покажем, как воевать с Россией! Досыта накормим свинцом!… Ага, отвернул, испугался…

Неожиданно голос комбата прервался и он рухнул на ротного.

Будто испугавшись людей с автоматами и винтовками, нацеленными в поднебесье, или посчитав свою задачу выполненной, вражеские истребители оставили в покое изуродованную дорогу и потянулись к горизонту. Вслед за ними мчался одинокий краснозвездный ястребок…

Гибель Семена Видова потрясла Романова. На фронте каждую секунду убивают, война есть война, бескровные войны бывают только у фантастов-писателей да безмозглых политиков, но смерть комбата так ранила его, что он растерялся.

Клавдии больше не встретил, по скупому сообщению старшины Сидякина фельдшерица, похоронив мужа, уехала к матери.

На третий день после бомбежки, когда рота заняла отведенный ей участок, Романова неожиданно вызвали в Особый отдел. Сам по себе вызов в Смерш — явление обыденное, ничем не грозящее командиру роты, но то, что он там узнал, поразило его больше, нежели гибель комбата.

— Тогда, на дороге вы были рядом с капитаном Видовым?

— Сначала — не рядом. Комбат проскакал мимо меня к боевому охранению.

А вот после команды «воздух», действительно, рядом. Убитый капитан даже навалился на меня.

Особисту не пришлось вытаскивать каждое слово клещами — старший лейтенант максимально подробно описал неожиданый налет «мессеров», вспомнил даже о горящем грузовике, раненной лошади и Клавдии, перевязывающей ногу сержанту.