— Клавдия Ивановна Сантанеева? Я следователь прокуратуры Рябинин. Разрешите войти?

— Господи, чем это я проштрафилась, — почти радостно, почти запела она. — Проходите.

Гости прошествовали в дом...

Сперва они увидели дворцовую люстру, которую Петельников мог задеть головой. Потом их как бы обступили кресла, диваны, пуфы, торшеры... Широченную тахту устилали разномерные плоские подушки и подушечки. Большая вытянутая комната венчалась длинным сервантом, густо уставленным крупными вазами. Электричество не горело, а дневному плаксивому свету из окошек не хватало силы зажечь хрусталь — он невнятно мерцал, как начищенная жесть. И этот сервант казался иконостасом, перед которым хоть лампаду зажигай.

Раздвинутый стол они увидели чуть позже. Он был накрыт и тоже обилен, как и дом. Рябинин разглядел его сельско-городскую разносолость — тут и соленые огурцы с капустой, тут и колбасы с паштетами, тут и казенная водка с домашними наливками.

— Мы не вовремя, — буркнул он.

— Жду своих товарок, выходной у меня. Я ведь баба одинокая.

— Мы на минутку, — извинился Рябинин.

— Садитесь, пожалуйста...

Инспектор не сел на предложенную тахту, а стал прохаживаться по комнате, разглядывая все с музейным интересом; особенно влек его накрытый стол. Рябинин приспособился к маленькому столику, где разложил свои вечные протоколы.

— Клавдия Ивановна, вы в магазине работаете одна? — начал следователь.

— Он же крохотный, для местного населения.

— Хлеб откуда получаете?

— Из райцентра. Мы ведь уже областные. Да что случилось?

Но следователь попросил ее паспорт, чтобы заполнить первую страницу протокола, — уголовное дело возбуждено, поэтому любая беседа превращалась в допрос.