— Клавдия Ивановна, самосвал к магазину подходил? — спросил Рябинин.

— Их десять за день подъезжает насчет спиртного.

— С хлебом, Клавдия Ивановна...

— Бог с вами! С каким хлебом?

— Мы же не сами придумали, люди говорят, — уверенно бросил инспектор, располагая сведениями Леденцова.

Сантанеева удивленно задумалась, легонько взбивая рукой желтые, шелестящие в тишине волосы.

— Вчера, что ли?

— Вчера, — подтвердил Рябинин.

— Зашел мужик, спросил, не надо ли хлеба...

— Какой мужик, откуда хлеб?

— Да не спрашивала я ничего. Хлеб мне его до лампочки — и привет.

— Какая машина?

— Я и на улицу не выходила.

— Опишите его.

— Мужик как мужик. Мне покупатель весь на одно лицо.

— Во что одет?

— Вроде бы в спецовку.

— Узна́ете его?

— Вы шутите...

— Ну, и чем кончилось? — спросил Петельников, видя, что рябининские вопросы вроде бы иссякли.

— Взял бутылку и ушел.

— Что ж... Спасибо, — Рябинин уткнулся в протокол, записывая скудные показания.

Инспектор стал у книжной полки, разглядывая одинаковые переплеты: «Женщина в белом», восемь штук.

— Клавдия Ивановна, зачем столько «Женщин в белом»?

— Моя любимая книжка, на макулатуру выменяла.

Рябинин придвинул ей короткий протокол, который Сантанеева прочла одним брошенным взглядом.

— Не хотите ли закусить? Все готово...

— Нет-нет, спасибо, — Рябинин торопливо закрыл портфель.

Но Петельников хищно воззрился на стол:

— Огурчики своего посола, Клавдия Ивановна?

— А как же! Попробуйте, попробуйте...

Она кокетливо тряхнула прической, прошлась по комнате, включила широкую люстру и села в отдалении, забросив руки за голову. Рябинин сощурился — от блесткого хрусталя, от яркой кофты, от желтизны волос, от ее груди, которая выкатилась двумя солнцами.