— Пьете? — спросил Рябинин.

— Выпиваю, — согласился водитель.

— А как же руль?

— Так не за рулем.

Рябинин посмотрел его характеристики, заботливо припасенные инспектором.

— За что судимы?

— За бабу.

— То есть?

— Назвал на нехорошую букву.

— Выражались нецензурно?

— Ну. А она визжать, хотя была у меня на положении жены.

— Второй раз за что судимы?

— За бабу.

— Так...

— Выпил дряни на три рубля, а шуму наделал на три года.

Рябинин считал, что разбираться в психологии человека — это учитывать его индивидуальность. Он и разговор-то затеял о судимостях, чтобы приблизиться к этой индивидуальности. Приблизился. Что этому человеку хлеб, коли он и людей не щадил.

— Расскажите о вашей работе.

— А чего... Катаюсь по заводу.

— Муку, хлеб возите?

— Это спецмашины с автохозяйств.

— А у вас какие грузы?

— Да всякая мелочишка.

— Все-таки?

— Я вроде подсобника.

— Кому подчиняетесь?

— А всем. Инженеру, механику, бригадиру...

— Все-таки, что вы, как правило, делаете?

— А что прикажут.

Он не хотел говорить. Почему? Ведь его спрашивали не о выброшенном хлебе, не о преступлении, — спрашивали о повседневной работе. Рябинин знал эту наивную уловку... Хлеб, который вывозил водитель с завода, был лишь эпизодом его работы. Следователь начнет расспрашивать про эту работу скрупулезно, расписывая ее по часам и минутам, и тогда придется рассказать — или умолчать — и про хлеб. Так не проще ли совсем про работу не говорить?