Мальчик помолчал, потом провел рукой по рыжим волосам.

— Он сказал, что мой отец был трусом и сбежал с поля боя. Странные глаза внимательно смотрели на Руатайна.

Воин много лет боялся этого разговора и теперь почувствовал боль в сердце.

— Твой отец был моим другом. Он стоял рядом со мной в двух битвах. Понимаешь? Я не стал бы дружить с трусом.

— Значит, он не убегал? — Коннавар не сводил с приемного отца взгляда.

Тот вздохнул.

— Он нарушил свой гейс, убил ворона, перед тем как ты родился. Вараконну хотелось, чтобы ты рос на его глазах, а он мог вести тебя по жизни. Мысль о смерти лежала на его душе как огромная скала.

Руатайн мысленно вернулся к ужасным событиям десятилетней давности, когда племена объединились, чтобы сразиться с морскими захватчиками. Двенадцать тысяч яростных разбойников против восьми тысяч полных решимости соплеменников. То был день доблести и крови, ни одна сторона не сдавалась. В разгар битвы началась ужасная буря; молния ударила прямо в поле битвы, подбросив обугленные тела воинов в воздух.

— Послушай, Конн. Вараконн был моим побратимом. Он сражался рука об руку со мной весь день, защищая мою спину, как я защищал его. И именно это важно.

— Так он бежал? — снова спросил мальчик.

На лице его была написана мольба. Требовалась большая успокаивающая ложь. Руатайн не мог дать ему этого. Он был человек чести и вместе с тем знал, что молодые и неопытные люди смотрят на жизнь по-другому. Человек или герой, или трус, и никаких вариантов — только черное и белое. Он предпринял последнюю попытку успокоить Коннавара.

— Послушай меня. Врагов мы победили, но они атаковали еще раз. Уже смеркалось. Пятеро бросились на нас с Вараконном, и он был убит. Я потерял друга, ты — отца. И хватит об этом.

— Куда его ранили? — упрямо спросил Конн.

— Ты думаешь не о том. Он был хорошим, отважным и благородным человеком. И только на одно мгновение им овладел страх. Не суди его за это. Когда битва кончилась, я был с Вараконном, он говорил о тебе и твоей матери. Он так хотел увидеть тебя взрослым.