Он знал, что они его не оставили.

Знал, что не оставят до самой смерти, что каждую минуту кто-то из них находится поблизости, подстерегая момент возвращения его памяти. И вот сегодня она вернулась. Вернулась вместе с внезапным осознанием полного одиночества — ведь там, где он должен был поведать об этом, конечно же, были их люди. А может быть, он слишком долго болел? И все уже давно безвозвратно переправлено Хароном через Лету?

Для страха у него было много оснований. Кто поверит изможденному, заросшему наподобие зверя и проведшему десять лет в психушке человеку с сомнительными документами и справкой, где указан диагноз — «антероретроградная амнезия»? Даже если он представит расчеты и описания — их почти невозможно уложить в рамки нормального человеческого сознания. Тем более что он не может указать дорогу, по которой его возили с непременно завязанными глазами.

Тогда лучше умереть. Возврата в прошлое не было, а будущее без покаяния теряло всяческий смысл. Но не отказ в отпущении грехов страшил его сегодня: память в любую минуту могла исчезнуть вновь, и тогда предметы потеряют очертания, станут одноликими люди, и он не сможет сосредоточиться даже настолько, чтобы вспомнить свою настоящую фамилию. Во всем — в ритуальной прогулке по улице, в телефонном звонке, в каждой попытке восстановить общение с внешним миром был риск, но выхода не оставалось. Сумасшедший решил действовать.

Буквы прыгали, строчки наползали одна на другую, но мысль работала лихорадочно, события всплывали в памяти, опережая руку. Потом он найдет способ поведать услышанное во время допроса. Найдет, чего бы это ни стоило. Только бы успеть записать! Только бы успеть, пока в ушах звучит голос, а перед глазами стоит облик им же уничтоженного свидетеля.

ВОПРОС. Это был ядерный взрыв?

ОТВЕТ. Нет. Через час нашими органами была изъята сейсмограмма Днепровской станции. По 12-балльной шкале МК-64 взрыв не идентифицировался с ядерным…