Швец сидел, уставившись на подаренную одному из его предшественников чернильницу в виде Спасской башни Кремля, и неизвестно сколько просидел бы так, потеряв ощущение времени, если бы не порыв студеного осеннего ветра, ворвавшегося в разбитое окно.
В кабинет вошел Охрименко.
— Петро Иванович, — обратился он к следователю, сдерживая улыбку, — тут вам потерпевшая Найденова презент передала.
В руках дежурного Швец увидел красочную коробку и с неподдельным безразличием спросил:
— Бомба?
— Да нет, я уже проверил, — засмеялся Охрименко и извлек из коробки длинную узкую бутылку «Метаксы».
Он боялся возвращения памяти, прекрасно понимая, что живет до тех пор, пока те, кто так старательно и долго делал его сумасшедшим, уверены, что им удалось этого достичь. Он знал, что за ним следили днем и ночью. Повинуясь закону Рибо, память разрушалась на протяжении десяти лет, и лишь недавно — когда именно, он восстановить еще не мог — они выбросили его на улицу с диагнозом «антероретроградная амнезия». Это означало, что из его памяти выпали события, не только предшествовавшие болезни, но и те, которые происходили после.
Начало болезни положил он сам — тогда это был единственный шанс на спасение.
Проще было его уничтожить — в этом мире о нем давно забыли, его уже ничто не связывало с ним. Но оставались документы. Они были предусмотрительно спрятаны и грозили палачам возмездием. В психушке его продержали семь лет — старались восстановить то, что он стер во искупление вины перед человечеством. Может быть — меньше, может быть — больше, сейчас это не имело значения. Главное, что перед этим он успел предупредить: если с ним что-нибудь случится… с ним или с Сашкой…