— Ты обленился, друг мой. Погоня придает победе остроту. Однако поторопимся, иначе постель тебе будет сегодня согревать грелкой твоя старая экономка, — усмехнулся его приятель.

— Сегодня меня погреет эта рыженькая. А ты можешь попользоваться экономкой или одной из посудомоек… Кажется, тебе они больше по нраву, — насмешливо захохотал первый.

— Птичка пока еще не поймана, и, кто знает, может, поглядев на тебя, она бросится в мои объятия.

— Черта с два, так я и позволю, — вскинулся его друг. — Держу пари на упряжку моих вороных, что ночь еще не кончится, а она уже будет умолять меня взять ее с собой в Лондон.

Элисия услышала раскаты их дружного хохота и задрожала, ощутив, как затряслись хрупкие стены ее убежища, когда кони с ее преследователями перемахнули через упавшее дерево и понеслись во весь опор на лай взбудораженных псов.

Едва дыша, Элисия подождала, прислушиваясь к удаляющемуся топоту копыт. Затем, все так же затаив дыхание, она осторожно выглянула и сквозь зеленое кружево листьев и трав увидела лишь опустевшую поляну. Наконец-то ее оставили в покое.

Медленно, словно пугливый зверек, она выползла из своего случайного укрытия и замерла, готовая снова спрятаться при первом признаке опасности. Но все было тихо, и она стала пробираться меж деревьев к дороге.

Слезы ярости и пережитого страха жгли ей глаза, губы дрожали. Только что Элисия ощутила себя диким зверем, которого травят собаками для развлечения и удовольствия. Неудивительно, что жители деревни не выпускали своих юных дочерей одних из дома, когда лондонские денди-сумасброды делали неожиданные набеги в свои поместья. Щеголяя облегающими сюртуками и атласными галстуками, сверкая драгоценными перстнями на длинных холеных пальцах, они считали своей собственностью любое смазливое личико и ожидали немедленного выполнения своих желаний, превращая дни своего пребывания в поместьях во всеобщий хаос.