Из всех экспонатов мне больше всего понравилась подушка. Она была покрыта дробленым стеклом, осколки которого точно повторяли пестрый рисунок кашемира. Пит восхитился розовой глыбой, смахивавшей на огромного кальмара с человеческим задом. Меня это не удивило: чудище напоминало его мать.

Осмотрев половину выставки, мы вошли в маленький зал с экраном. Сели, и зазвучала тихая музыка. Казалось, это шипит граммофон. Постепенно он завелся и заиграл веселую музыку 20-х годов. На экране появилось изображение танцующей женщины в свободном платье. Фильм был подделкой под старое немое кино. Женщина казалась красивой, но печальной, словно хрупкая кукла, с которой не стоит играть.

Очень бледная кожа, огромные, блестящие, почти мертвые глаза и пухлый накрашенный рот. От камней на ее платье отражался свет. Движения танцовщицы были меланхоличными, совершенно неуместными на фоне бравурной мелодии. Сначала мне было немного страшно, но вскоре я заскучала: похоже, ничего больше не произойдет. Я почувствовала нетерпение, как вдруг женщина на экране остановилась, опустила лиф блестящего платья и встала перед нами наполовину обнаженной. На ее крошечной груди я увидела знаменитую первую татуировку Дэвида Бекхэма — ту, что посвящена его сыну Бруклину. Рот танцовщицы растянулся в неприятной улыбке, и она засмеялась. Слышать ее я не могла, звучала лишь музыка. Она явно смеялась надо мной.

Затем картинка исчезла, музыка остановилась. И вce пошли к выходу, но Пит остался на месте.

— Я хочу еще раз это увидеть, — прошептал он с серьезным видом знатока.

Я закатила глаза и засмеялась: неужто интересно на такое смотреть? Но музыка снова зазвучала. И медленно вышла из зала и стала читать справку об авторе фильма. Оказывается, целью его было разоблачение «банальности увлечения знаменитостями, поскольку они лишены глубокого человеческого содержания и подлинной красоты и сами порой оказываются жертвами манипуляций… И так, кого же эксплуатируют на самом деле?»