Белый пушистый ковер был мягок и ласкал босые ноги. В центре комнаты — широкая софа, обтянутая пышным бархатом винно-красного цвета. Два, туго набитых, кресла тоже были обтянуты бархатом того же цвета. Чувственные ткани. Богатые, смелые цвета.

На гладких белых стенах висела лишь одна картина. На ней были изображены мужчина и женщина, устроившиеся на одеяле под деревом. Рядом стояла корзинка для пикника. Джейн находила эту сцену успокаивающей, но сегодня, когда Рекс подошел посмотреть на нее, она восприняла ее, совершенно, по-другому. Ей вдруг показалось, что изображенная на картине парочка, полузакрыла глаза после опьяняющих любовных ласк, а не сытого завтрака. Как будто они лежал на этом одеяле, не замечая людей вокруг, не замечая ничего, кроме друг друга.

— Довольно, эротическая картина, правда? — заметил Рекс, медленно поворачиваясь к ней и внимательно смотря на нее.

— Я никогда так не считала, — удалось ей ответить беззаботно.

До сего момента, добавила она про себя, пока взгляд не скользнул по его красивому лицу, сильной смуглой шее и завиткам темных волос на груди, видневшихся в расстегнутом вороте рубашки.

С трудом, ей удалось заставить себя прекратить обследование и, на подгибающихся ногах, пройти к угловому шкафчику из орехового дерева. Повернувшие к Рексу спиной, она смогла, несколько раз, глубоко вздохнуть, стараясь успокоиться, и, взяв себя в руки, снова повернулась к нему.

— Что бы вы хотели выпить? — вежливо спрос она.

— У вас есть портвейн? — Он опустился на софу и потер лоб длинным изящным пальцем.

Джейн достала бутылку портвейна и две хрустальные рюмки. Когда она ставила их на мраморный столик рядом с софой, они звякнули, и ей едва удалось налить вина, не расплескав. Ее притворное спокойствие было такой слабой защитой против мощной притягательности этого человека. Сопротивляться его обаянию — все равно, что катиться по тонкому льду, почему-то подумалось ей. Одно неверное движение — и лед хрустнет.