Покачав головой, Энтони взял деньги, фыркнул и бросил их назад в коробку.

– Куда подевалась твоя сообразительность?

– Я все понял, как надо, – ответил Алек, сдерживаясь из последних сил. – И хочу напомнить тебе, если ты забыл, что наша семья никогда не прекращала благотворительной деятельности. Моя мать и сестра уделяют много времени нескольким сиротским приютам. В больнице есть даже флигель Сомерсетов, пристроенный моим отцом. Так что нас не назовешь скрягами.

– О да, но что сделал лично ты?

– Я?

– Да, ты.

Алеку нестерпимо захотелось выпить.

Поднявшись из черного кожаного кресла, он подошел к буфету и налил себе бокал мадеры. Ему требовалось подкрепиться, и он ждал, когда Энтони наконец перестанет болтать, если вообще существовал предел его словоизвержению. Как правило, пространные рассуждения друга заводили его в тупик и часто он говорил только для того, чтобы послушать самого себя.

Запрокинув голову, Алек залпом осушил свой бокал. Крепкое вино плавно проникло внутрь. Ему пришлось притупить свои чувства, чтобы продолжать общение с Уитфилдом.

– Значит, ты упрекаешь меня в том, что я не занимаюсь благотворительностью лично?

– Наконец-то до тебя дошло, старик, – ответил Энтони, изучая свои ногти. – Что ты сделал для своего ближнего в последнее время?

Вот уж действительно, говорил горшку котелок: уж больно ты черен, дружок!

– Ты спрашиваешь меня, что я сделал?

– Да.

– Ну, я могу адресовать тебе тот же самый вопрос.

– О Боже, как с тобой трудно сегодня! – пробормотал Энтони, направляясь к буфету с пустым бокалом в руке.

– Как бы мне хотелось продлить этот вечер, – сказал Алек, морщась от головной боли. – У меня возникла проблема, на решение которой потребуется немало времени и сил.

Вновь наполнив свой бокал, Энтони насмешливо спросил:

– И что это за проблема, позволь поинтересоваться?