Уинстон нашел на берегу принесенную прибоем палку, схватил ее и торжествующе помчался к хозяйке. Но на полпути он вдруг застыл и уставился куда-то вверх.

Одновременно по спине Ханны побежали мурашки. Присутствие Рейфа она почувствовала раньше, чем он заговорил.

— Приятно видеть, что Уинстон не всегда придерживается этикета, — произнес Рейф.

Ханна подавила в себе волнение, которое испытывала при каждой встрече с Рейфом. Обернувшись, она увидела, что он спускается по тропе на берег. Он двигался с присущей ему небрежной мужской грацией.

Время не изменило Рейфа. Правда, взгляд его зеленых глаз стал еще более бесстрастным и холодным — должно быть, сказывался жизненный опыт. Резкие, угловатые черты его лица всегда были выразительными, а годы придали им оттенок мрачного аскетизма.

В нем не осталось ничего от юношеской бесшабашности, которую Ханна видела давней ночью на берегу. Но почему-то с возрастом он не утратил привлекательности. Его плечи, обтянутые черной тенниской с длинными рукавами, стали еще мощнее и шире, а живот остался совсем плоским.

Ханна одернула себя. Да что с ней такое? Целых восемь лет она пыталась разобраться в своем кратком и неожиданном увлечении Рейфом Мэдисоном. В городке он считался беспутным бездельником, однажды поздно ночью он проводил ее домой — этого достаточно, чтобы у любой нормальной девушки разыгралась фантазия. Но теперь ей уже не до романтической чепухи.

Об этом увлечении Ханна не рассказывала никому — даже Лилиан, хотя подозревала, что сестра о чем-то догадывается. Ханна твердила себе, что у нее могут быть свои секреты и фантазии. Сожалеть ей было не о чем. Она окончательно забыла бы Рейфа Мэдисона, если бы адвокат не сообщил о завещании Изабель.

— Доброе утро, Рейф. Не ожидала увидеть тебя здесь. Приехал поговорить о Дримскейпе?

— Я взял себе за правило не говорить о делах до полудня.

— А ты часто обсуждаешь их после полудня?