– Пожалуйста, дай мне закончить. Нет никакого сомнения в том, что Гидеон любит тебя. В том, что он счастлив в браке, я тоже не сомневаюсь. Но… насколько он любит эти два аспекта своей жизни, настолько же ненавидит их. У Гидеона и к тебе, и к браку двойственное отношение: любовь – ненависть. Так было всегда. И если дашь себе труд подумать над этим, ты поймешь, что сама всегда это знала.

– Люди так думают? – спросила она с ноткой удивления в голосе.

– Кое-кто – возможно, но я не думаю, что все это знают. Гидеон неплохо скрывает свои чувства. Или, что существеннее, твое поведение всегда гарантировало, что кое-чего ты не понимаешь, и ты постаралась, чтобы этого не понял никто другой.

– Неужели я настолько умна?

– Ты жила его жизнью… Охваченные одержимостью люди очень умны, изобретательны, поскольку хотят сохранять мир своих фантазий.

Мне никогда не приходило в голову, что Гидеон ненавидит меня и наш брак настолько же, насколько любит. То есть пока сегодня вечером у меня не открылись глаза, когда он поднялся со стула, чтобы отойти от меня. Я поняла это, когда он отвернулся от меня, принимая аплодисменты. Я ждала, что он выразит мне благодарность с трибуны, скажет хотя бы одно слово, чтобы его услышал весь мир. Нет. Нет, и все тут. В определенном смысле это самый жестокий удар, какой муж нанес мне. Гидеон радовался своему триумфу. Он и сейчас сияет такой любовью и страстью, каких никогда не питал ко мне. Он испытывал сильные чувства к себе самому, своей работе, своим дочерям, к Эдер, но не ко мне. Почему?

– Ты устроила ему мещанскую жизнь – это смерть для великого художника, который должен быть свободен. Ты опутала его своей любовью и собственничеством, превратилась в тирана с деревянным половником, мученицу пеленок. Ты была телохранительницей, не подпускавшей к нему весь мир. Ты держала его в клетке, да, в клетке, дорогая, но он все-таки научился улетать от тебя.

– Хочешь сказать, что и в хорошие, и в плохие времена в течение стольких лет я обманывалась? Что он никогда не любил меня так, как теперь Эдер?