Правда, большинство из них, возможно, еще спят, тем более что ночью были на балу, но вряд ли следует рисковать. Не стоит, подобно покойной внучатой тетке, становиться героиней скандала, ибо в этом случае она никому уже не сумеет помочь.

Когда они приблизились к ее дому, Джорджиана дала лорду Гриффиту знак остановиться.

— Вот мы и прибыли.

Йен натянул поводья перед самым причудливым домом во всем квартале. Здание напоминало белоснежную восточную фантазию: экзотическое сооружение, увенчанное бирюзовым куполом-луковицей, с четырьмя забавными башенками-минаретами по углам. Оно словно плыло перед Йеном, как сон безумного поэта о Кубла-Хане

Йен моргнул, словно ожидая, что видение исчезнет.

Но оно не исчезло.

Только возникло то же странное ощущение, что и на рынке пряностей. Ощущение, что он очарован, потрясен, заворожен, а может, и обольщен этой чужой землей.

Спрыгнув с лошади, он автоматически повернулся, чтобы помочь Джорджиане. И когда она оперлась о его плечи, осторожно сжал ее талию и поставил на ноги. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Сиявшие поверх вуали сапфировые глаза манили его с гипнотической силой. Эти кобальтово-синие глаза ярко выделялись на белоснежной коже и оттенялись полночно-черными волосами, собранными в тугой узел.

Йен ошеломленно уставился на нее. Желание ударило его с силой ядра, выпущенного из пушки, и пробило все бастионы его безупречного рыцарства.

— Спасибо, — хрипловато прошептала Джорджиана.

Неожиданно вспомнив, как зол на нее, Йен молча показал на дорожку к дому. Джорджиана на миг оцепенела, а затем опустила глаза и шагнула вперед.

Когда навстречу поспешил затянутый в ливрею грум-индиец, она приказала ему прогулять кобылу, чтобы дать ей остыть, прежде чем поставить в стойло.

— Да, мэмсахиб, — поклонился конюх.

Джорджиана бросила на Йена очередной недоверчивый взгляд и жестом пригласила следовать за ней. Он невольно залюбовался ее грациозной походкой. Она приподняла подол ниспадавшего до земли шелкового сари и шагала в волшебном звоне колокольчиков.