— Считайте, что я ни о чем не спрашивала. Это не имеет никакого значения.

Но сожаления от своего вопроса она не испытывала. Что ей терять? Смеяться над ней он не станет, как и рассказывать небылицы по этому поводу. Да, ей сейчас не по себе, но это ничто по сравнению с той неловкостью, которую девушка испытала прошлой ночью.

— Я виноват, — вдруг произнес он. — Только я. А ты, к несчастью, оказалась рядом.

Миранда увидела боль в его голубых глазах и положила руку ему на рукав.

— Не надо ругать себя зато, что злились на Летицию.

— Она умерла, Миранда.

— Но это не означает, что она не вела себя неподобающим образом, пока была жива.

Тернер как-то странно на нее взглянул и…расхохотался:

— Ох, Миранда, иногда ты говоришь жуткие вещи. Да еще так высокопарно!

Та улыбнулась:

— А вот это я сочту за комплимент.

— Я бы не хотел ставить тебя в положение учительницы, воскресной школы.

— Боюсь, что я так и не овладела в полной мере христианской добродетелью.

— Неужели?

— До сих пор держу злобу на бедняжку Фиону Беннет.

— Это та самая…

— Та самая противная девочка, которая назвала меня уродиной на дне рождения Оливии и Уинстона — им тогда исполнилось одиннадцать.

— Господи, сколько же лет прошло с тех пор? Тебя лучше не сердить.

— Постарайтесь, пожалуйста.

— Моя дорогая девочка, могу предположить, что милосердие — не твое достоинство.

Удивительно, как с ним легко и просто, подумала Миранда. Тернеру удалось сделать ее почти счастливой за такой короткий промежуток времени.

— Только не говорите вашей маме — она совсем другого мнения обо мне.

— По сравнению с Оливией так оно и есть.

Миранда погрозила ему пальцем:

— Пожалуйста, ни одною плохого слова о вашей сестре. Я ее преданный друг.