Мглу пронзил вопль, исполненный нечеловеческой муки, – такие звуки не забываются, хоть проживи сто лет. Грузовик взорвался; снопы искр опалили убийце волосы, куртку, маску. Легкие наполнил едкий дым, смесь машинного масла и горящей резины. На мгновение он решил, что его конец наступил.

И, видит бог, принял это как должное.

А в следующий миг заметил его. Свой обратный билет из пекла. Огненная иллюминация высветила в отдалении джип. Верный конь стоял там, где оставил его хозяин, – на заброшенной лесозаготовителями дороге, – и в тонированных стеклах его плясали языки пламени.

С трудом поднявшись на ноги, он расстегнул карман, нашарил ключи. Доковылял до своего стального спасителя, распахнул дверцу. Дело сделано. Почти.

Дым застилал глаза, першил в горле. Дрожа всем телом, убийца рухнул на сиденье и выжал сцепление. Острая боль вновь пронзила колено, но он даже не поморщился. Взревел двигатель. Убийца бросил последний взгляд на лес, залитый призрачным светом, и захлопнул дверцу. Маску он так и не снял.

Переключившись на первую скорость, вдавил педаль до упора. Но колеса джипа вхолостую вертелись в глубоких, полных грязи колеях.

– Давай, давай!

Верный джип рвался изо всех сил, пыхтя и разбрызгивая грязь из-под колес.

Наконец машина рванулась вперед. В зеркале заднего вида поднимались к небесам, смешиваясь с туманом, огонь и дым.

«Она умерла. Ты убил ее. Отправил ее черную душу в ад! Бог свидетель, она это заслужила!»

Он включил радио. Прорываясь сквозь надсадный рев мотора, из динамиков послышался знакомый хрипловатый голос Джима Моррисона: «Так зажги во мне огонь, детка, зажги во мне огонь...»

«Никогда. Никогда, ни в ком больше эта сука не зажжет огонь».