— А актерам, которые должны были сегодня сниматься, но так и не дождались своего часа, вы не считаете нужным сообщать о сокращениях? — с нотками обиды за подругу спрашиваю я.

Максуэлл хмурит брови.

— Им никто ничего не сказал?

— Нет.

Он в отчаянии качает головой и вздыхает.

— Вот видишь, я же говорю: несчастный режиссер должен помнить обо всем, контролировать всех и каждого. А мне катастрофически не хватает опыта, я стараюсь сосредоточиться на самом главном и упускаю из виду массу прочих, менее важных вещей. — Он упирается локтями в стол, обхватывает голову и выглядит совершенно несчастным.

— Да не расстраивайся ты так, — бормочу я. — Наберешься опыта и будешь знать все хитрости и тонкости.

Максуэлл сокрушенно проводит по лбу рукой, снова вздыхает и с печально-лукавой улыбкой постукивает пальцем по заушнику очков.

— Чтобы казаться солиднее, я даже прибегаю к разным глупостям. Вообще-то я ношу линзы и ненавижу пиджаки, но чтобы актеры и вся съемочная команда…

Очки, думаю я, уже не слушая его. Вот чем я могу ему помочь. И для этого вовсе не надо быть богиней — он и сам, оказывается, самый обыкновенный человек.

— Послушай, — говорю я, когда Максуэлл умолкает. — Но ведь все прекрасно знают, что ты в этом деле новичок, включая, скажем, техников или водителей.

Максуэлл задумывается и слегка краснеет. Почему мне все больше нравится его смущение и даже этот едва заметный румянец? Может, дело в том, что при высоком росте, одухотворенном взгляде и некой внутренней твердости, которую чувствуешь с первого мгновения, Максуэлл никогда не кажется слабым, женоподобным?

— Да, конечно — все это знают, — соглашается он.

— Так для чего тебе казаться солиднее? Будь собой, более того — пользуйся своим положением, — говорю я, внезапно смелея. — Только подумай, режиссером-новичком ты больше не будешь никогда в жизни. Наоборот, напоминай об этом всем и каждому, пусть поддерживают тебя, помогают. У некоторых из них опыта выше крыши.