Покончив с этой процедурой, Хаген присел к столу, дружелюбно протянул мне флакон:
— Не желаете ли освежиться?
Я отказался.
— Дневник? — показав взглядом на мой блокнот, осторожно спросил Хаген.
Я кивнул.
— И, надеюсь, мое скромное имя тоже войдет в историю?
— Профессор, — прочувствованно произнес я, — на этих страницах вы займете достойное место.
— О, эти русские! — со вздохом произнес Хаген. — Вы всю свою жизнь превращаете в литературу.
— А вы литературу не любите? — спросил я.
— Не очень, — добродушно признался Хаген. — Детективы, сайнсфикшн… но вы, наверное, думаете, что это не настоящая литература.
Я не большой любитель названных жанров и потому несколько покривил душой, сказав, что этот вопрос не решается однозначно.
— А я люблю фантастику — англоязычную, конечно. — Хаген сел в кресло с намерением всласть поговорить. — Совсем недавно читал одну книгу… название, конечно, не помню. Представьте себе человека нашего времени, попавшего на рубеж шестнадцатого и семнадцатого веков сюда, в Нижнюю Бирму, в королевство Сириам, когда там правил португалец дон Фелипе де Бриту… Бирманцы взяли его в плен и распяли на кресте — за то, что он грабил пагоды. Кстати, вы знаете, что наш Зо Мьин — наполовину португалец, потомок короля де Бриту?
Нет, этого я не знал. А в самом деле, в лице Зо Мьина было что-то европейское. Более того, ему очень пошла бы короткая португальская бородка — при условии, что он откажется от привычки носить поляроидные очки. Но почему герр Боост счел за благо об этом мне сообщить?
Я открыл было рот, собираясь спросить, при чем тут Зо Мьин, но Хаген не дал мне говорить.
— Если бы эту книгу писал ваш литератор, его герой пошел бы к простым людям и возглавил их освободительную борьбу. А по моим понятиям, этот человек из нашего времени прежде всего должен был сохранить свою голову, выжить любой ценой — для пользы угнетенных — и подняться наверх, завоевать себе место в камарилье. Тогда возможности делать народу добро существенно увеличатся. Разумеется, придется взять на себя часть ответственности камарильи за ее преступления и пороки, иначе — гибель. Не так ли?