То был сигнал собратьям. Такая песнь означала тревогу. Хорошо еще, что птица взяла низкую ноту. Пока это предупреждение. Однако Джон и не думал игнорировать его. Он осторожно поднял весло, слегка чиркнув деревом о стекловолокно. Вода тихо плеснула по каноэ, когда Джон направил его подальше от птиц. Отъехав от них еще футов на десять, остановился и снова положил весло. Прижимая локти к бедрам, он сжался, чтобы было теплее, и так сидел, смотрел, слушал и ждал.

Вскоре ближайшая гагара вытянула шею вперед и издала долгий, низкий, протяжный звук, немного похожий на плач койота. Но Джон никогда не перепутал бы эти звуки. Гагара кричала примитивнее, а вместе с тем изысканнее.

На сей раз птицы начали диалог. Одна взрослая гагара подзывала к себе другую, находившуюся от нее на значительном расстоянии. Но, даже сблизившись до десяти футов, они продолжали свою беседу, почти не открывая клювов и лишь надувая вытянутые шеи, чтобы обменяться «репликами».

По коже Джона побежали мурашки. Вот для чего он вернулся на озеро. Вот почему, прокляв и покинув Нью-Хэмпшир пятнадцатилетним юнцом, в сорок вернулся сюда. Одни считали, что Джон решился на это ради работы, другие — что ради отца, но истинной причиной его возвращения были птицы. Они символизировали для Джона нечто первозданно-дикое, но простое, откровенное и надежное.

Гагара охотится, чистит перья и продолжает род. Это простое и естественное существование, чуждое притворству, амбициям и жестокости. Эта птица нападает на других лишь тогда, когда ее жизни что-то угрожает. Джон видел во всем этом удивительную гармонию природы.

Вот почему он задержался, хотя и знал, что ему пора. Был понедельник, а к полудню в среду «Лейк ньюс» должна быть в типографии. Как правило, Джон собирал материалы от штатных корреспондентов, представлявших каждый из окрестных городков.