Кэролайн замерла на месте, чувствуя, что ее нельзя прерывать. Но как только Амелия опустила руки и двинулась дальше, девушка побежала к ней, радостно окликая издали. Наспех присев в реверансе, она встала на цыпочки и поцеловала в щеку приемную мать.

– Мама, чей это портрет ты рассматривала? Свой, где тебе восемнадцать, или портрет папы, где он изображен в военной форме? – Она проследила за направлением взгляда Амелии. – Ты приказала повесить его здесь? – не веря своим глазам, прошептала Кэролайн. – Мой портрет будет среди портретов Пенуорденов?

– А как же иначе, дитя мое? – Голос Амелии звучал резковато, как всегда, когда она была взволнованна. – Восемнадцать лет мы считали тебя своей дочерью. И сейчас я молилась о том, чтобы в свое время эти стены украсили портреты твоих детей и внуков, достойных прошлых поколений нашей семьи.

Кэролайн обладала живым характером, ей было очень скучно и утомительно позировать для портрета. Она вообще была неспособна долго сидеть на одном месте, за это ее наказывали как сдержанная Амелия, так и пунктуальная и медлительная гувернантка. Теперь же, с восторгом глядя на свой портрет, девушка поняла, что не зря терпела эту скуку: художник изобразил ее сидящей в кресле, с чинно сложенными на коленях руками, в шелковом голубом платье, которое широкими складками ниспадает до самого пола. Белизна обнаженных плеч соперничала с белоснежной пеной кружев декольте. Тонкая талия, которую, как уверял Николас, можно обхватить пальцами рук, подчеркивалась поясом, расшитым золотом; сетка из золотой тесьмы сдерживала пышные темные волосы, уложенные в высокую прическу, открывающую маленькие изящные ушки. Художник правдиво отразил нежный румянец ее лица, розовые губы. В серых глазах, оттененных загнутыми темными ресницами, ему удалось уловить выражение живости и радостной доверчивости, которые так восхищали ее отца.