И был такой жуткий шум. Симфония скрежета, хор треска, ария взрывов, и наконец, ужасные звуки тяжелого металла, разрывающего мягкие деревья. Потом всё смолкло, и лишь соната Бетховена номер три для виолончели продолжала играть.  Каким-то образом автомобильное радио по-прежнему соединялось с батареей, и соната Бетховена безмятежно разливалась в воздухе этого февральского утра.

Сначала я понимаю, что всё хорошо. Например, я могу слышать Бетховена. Затем тот факт, что я стою здесь - на обочине  дороги. Когда я смотрю вниз, джинсовая юбка, свитер и чёрные ботинки, которые я надела сегодня утром, выглядят точно так же, как когда я вышла из дома.

Я вскарабкиваюсь на насыпь, чтобы получше разглядеть машину. Но это сложно назвать машиной. Это просто  железный скелет, без сидений, без пассажиров. Что значит, что моих родных, должно быть, как и меня, выкинуло из машины. Я вытираю руки о юбку и иду по дороге, пытаясь разыскать их.

Сначала я вижу папу. Даже на расстоянии нескольких шагов я могу видеть, как оттопыривается трубка в кармане его пиджака :

– Пап, - зову я, но когда  подхожу к нему, асфальт становится скользким, и я вижу какие-то серые куски, похожие на цветную капусту. Я понимаю, что это такое, но почему-то никак не могу связать это со своим отцом. Что всплывает в моей голове, так это те репортажи в новостях о торнадо и пожарах, как они разрушают один дом и оставляют нетронутым другой. Части мозга моего папы лежат на асфальте. Но его трубка всё ещё в его нагрудном кармане.

Затем я нахожу маму. На ней почти нет крови, но  губы уже побелели, а белки глаз полностью красные, как у вампира из малобюджетного фильма ужасов. Она кажется абсолютно ненастоящей. И именно из-за того, что она выглядит как какой-то нелепый зомби, меня внезапно охватывает  паника.