Внезапно шаткие ступени лестнички задрожали под тяжелой поступью чужих шагов, передавая дрожь всему строению. Огромная фигура санитара, белый халат которого в лунном свете казался свинцово-серым, возникла на пороге. Мы тотчас распознали Беспалого – хранителя санаторного режима. Получивший прозвище за отсутствие трех пальцев на правой руке, суровый служитель наводил на ребят страх одним фактом своего появления. Прибитый волнами житейского моря к нашей беспокойной гавани, старый боцман и с ребятами обращался по всей строгости морского быта. Ругань, пересыпанная солеными морскими словечками, обрушилась на нас. Помнится, в своем возмущении он грозился сунуть нас «башками в гальюн», видимо намекая на то, что сидеть в холоде и сырости с нашим заболеванием было не очень умно.

Возмездие грянуло незамедлительно, хотя и отличалось от обещанного старым служакой. Я получила строгое предупреждение. Мой товарищ на следующий день был выписан из санатория (возможно, срок его лечения уже подходил к концу). Он обещал наведываться ко мне, но больше я его никогда не видела.

Первые упавшие с темного неба капли дождя заставили меня подняться с гостеприимного пня и продолжить путь. Чем ближе я подходила к санаторию, тем слабее и незаметнее были следы нового времени. Семь километров от станции оказались рубежом, способным сберечь прошлое. Предпоследний знак то ли перемен, то ли незыблемости бытия – невзрачные ворота при входе, а точнее, их половина: ржавый, с погнутыми прутьями каркас, висящий на одной петле покосившегося столба.

На пологой горе, за которой скрывалось озеро, белело какое-то здание. Я поднялась по тропинке, ведущей к нему. И сразу узнала двухэтажное финское строение. С помощью малярной кисти Время нанесло последний штрих, пытаясь исказить картину прошлого. Я подошла вплотную к стене, обшитой вагонкой. Под облупившейся краской – позднейшими наслоениями – проступал знакомый шоколадно-коричневый колер.