Дом выглядел как прибитый нищетой человек, который старается сохранить прежнее достоинство. Свежевыструганные дощечки аккуратными заплатами желтели на крыльце. Легкий дождь, смыв пыль, делал их еще заметнее. Явно новые рамы в окнах и отливающая серебристым блеском жесть на крыше подтвердили, что санаторий продолжает жить. Я обошла здание кругом. Территория была пустынна. Поднесла к глазам часы. Ситуация прояснилась: настало время послеобеденного отдыха. Неугомонные подростки должны находиться в палатах.

Я продолжила свою печальную экскурсию. Немного изменилась планировка санаторного парка. Исчезла старая беседка, которая прежде ютилась на склоне горы, перед озером. Зато на песчаном плато, рядом с бывшей волейбольной площадкой, выстроились в ряд скамейки-качалки под одинаковыми зелеными козырьками. Сама площадка сейчас была покрыта зарослями шиповника. Какой-то высокий, но сгорбленный старик, видимо садовник, собирал в детское ведерко темно-красные ягоды с колючего кустарника. Я проскользнула за его спиной и вошла в дом.

В гардеробе на крючках темнели несколько пальто. Я сложила дождевик в сумку и осмотрелась. Стул вахтера пустовал. Видно, родители в будние дни не часто навещали занедуживших подростков. Во всяком случае, никто не чинил препятствий посетителям.

Я шла знакомым коридором. Закрытые двери палат скрывали пациентов. Так было всегда. Но ударивший в нос запах показался мне чужим. В спертом воздухе коридора смешались удушливые пары хлора, пряные запахи лекарств и другие острые испарения. Неужели и в то лето мы дышали этим?

Коридор плавно перетекал в галерею. Сплошной ряд окон по обеим сторонам впускал свет и свежий воздух. Запах лечебницы ослабел. Галерея вывела меня в маленькую ротонду перед столовой – место, которое тогда по вечерам становилось танцевальным залом.