Элайджа ответил красноречивым взглядом, яснее всяких слов показывавшим, что именно он думает о тех, кто хвастается близостью к французской королеве.

– Итак, мы идем, джентльмены? – сухо осведомился он, обращаясь к Корбину и Гриффину. – Герцогиня считается законодательницей парижских мод. Лично я никогда не забуду бал-маскарад семьдесят девятого.

– Разве вы там были? – удивилась Джемма. – Боже! Я совершенно об этом забыла.

Она похлопала веером по его руке.

– Теперь припоминаю. Все мужчины были в костюмах сатиров, – невероятно забавно, смею вас уверить, – и только вы один надели черное с белым, представ перед всем миром завзятым парламентским пингвином.

Он отпустил ее руку и снова поклонился.

– Увы, мне вряд ли пойдет хвост сатира.

– Да и для французских задниц это не лучшее украшение!

Но герцог на сей раз промолчал.

– Оба члена моей семьи отказались присоединиться к веселью, – вздохнула Джемма. – Истинные англичане: так напыщенны, так…

– Так прилично одеты, – вставил Гриффин. – В ту ночь многие выставляли напоказ колени, которые лучше никогда бы не показывать при свете. Я все еще не в силах забыть костлявые, узловатые конечности графа д'Оверня.

Джемма выглянула в приоткрытую дверь, ведущую в бальный зал, и захлопала в ладоши:

– Как чудесно все выглядит, Каро! Ты великолепна, как всегда великолепна!

Корбин немедленно последовал за Джеммой, так что Элайдже осталось только схватить шурина за локоть:

– Кто эта Каро, черт возьми?

– Смертоносно умная женщина. Секретарь Джеммы, – пояснил Гриффин. – Крутится возле нее вот уже четыре-пять лет. Вы ни разу ее не встречали?

Элайджа пожал плечами:

– Мои надежды ограничиваются одним горячим желанием: лишь бы она не уничтожила мою карьеру. Я верно понял, что все способности секретаря Джеммы направлены на устройство скандалов?