– Ты понимаешь, что не сможешь никому посмотреть в глаза в этом городе? – серьезно сказал Хейзлтон, присаживаясь на кровать. – Почему здесь нет ни одного стула? Господи, в комнате должен быть стул!

– Куда я его поставлю? – резонно спросил Роб. – Что ты хочешь этим сказать? Смогу ли я посмотреть кому-нибудь в глаза? Я любому могу посмотреть в глаза. Правда, сейчас мне трудно. – Он почесал затылок и взглянул на Хейзлтона мутными глазами. – Что со мной приключилось?

– Ничего необычного, – сердито ответил Хейзлтон. – Послушай, дружище, ты серьезно влип. Я не шучу. Что ты собираешься делать?

Вместо ответа Роб засеменил к двери, с грохотом ее открыл и прокричал вниз:

– Джорди! Сию минуту! – Он вернулся и плюхнулся на кровать рядом с Хейзлтоном. Зевнув и шлепнув друга по плечу, Роб спросил:

– Ну, что я такого натворил?

– Боже мой! Ты хочешь сказать, что не помнишь? – Хейзлтон оглядел Роба. – Ты действительно выглядишь ужасно. Спал одетый, да? Я тебя привез и не стал дожидаться, пока ты ляжешь. Джорди сказал, что сам справится, – продолжал он, не отрывая глаз от Роба.

– Давай о главном, – покорно сказал Роб.

– В двух словах: вчера вечером ты заявился в «Олмек» пьяным, сделал оскорбительное замечание о платье миссис Драмонд-Барел и отключился прямо у ее ног.

– Я? Не может быть. Черт возьми! Я думал, что кого-нибудь убил или смошенничал в карты, и меня поймали. – Роб почувствовал, что ему стало легче. – Зачем я вообще разговаривал с миссис Драмонд-Барел? Сухая женщина. Не в моем вкусе. Я не верю ни одному слову.

– Но тебя видели. Не один десяток людей! Они тебя слышали! Что на тебя нашло?

– Черт! Хоть бы что-нибудь вспомнить. А что с платьем миссис Драмонд-Барел? Совсем безнадежное?

– Роберт! Я даже не помню, что на ней было. Нечто голубое, мне кажется. Какая разница? Не в этом дело. Ты оскорбил покровительницу «Олмека», и, естественно, тебя туда больше никогда не пустят. Я уверен, весь Лондон уже знает. Роб, тебя исключили из приличного общества, и ты сам в этом виноват.