А уж дрянь она была первостатейная. По отношению к нему. И только к нему. С другими парнями олицетворяла саму любезность. Всегда вежливая, она одаривала их ослепительной улыбкой и сиянием бездонных голубых глаз, опушенных невероятно длинными и густыми ресницами.

Ему же, с того самого дня, когда он впервые появился в школе, доставались лишь жалостливые взгляды, от которых становилось не по себе. Позже, повзрослев, стал стесняться своей одежды, купленной на вырост, поскольку замечал с ее стороны плохо скрываемое сочувствие. Барт буквально ощетинился, когда однажды, отозвав его в сторону, она тихо, но твердо сказала: «Не знаю, как там у вас в другой школе принято, но здесь мы привыкли после физкультуры пользоваться дезодорантом…» Навсегда запомнил и откровенную выволочку: «Разве мать тебя не учила, что в упор смотреть на девушек неприлично?»

Она засекла тот единственный раз, когда он наблюдал за ней во время большой перемены. Как сейчас, Барт представил себе тот летний день. Школьный сад, лежащую на траве Деби. Стояла изнурительная жара, и она расстегнула две верхние пуговицы на форменной блузке. Со своей поодаль стоящей скамейки он мог видеть впадину меж великолепных выпуклостей грудей, обрамленных белым кружевом дорогого бюстгальтера. Ему даже показалось, будто Деби слегка изменила положение тела, чтобы он мог наслаждаться приоткрывшейся ему красотой. Он и наслаждался, забыв обо всем на свете. Но тут-то она резко и вскинула голову, застав его врасплох. Барт не отвел глаз, как сделал бы раньше, а продолжал смотреть.

Он готов был поклясться, что на мгновение румянец вспыхнул на ее щеках — хотя виной тому могла оказаться тридцатиградусная жара, — но затем она решительно села, отбросила назад волосы и выдала ему тот самый текст насчет матери и неприличных взглядов…

С тех пор Барт возненавидел ее. Ненавидел и хотел одновременно. Он дал себе клятву обязательно расквитаться за оскорбительное презрение, бесившее и выводившее его из равновесия. Но жажда жестоко отомстить все же не шла ни в какое сравнение с другим, более примитивным желанием, разбуженным ею, тем самым желанием созревшей плоти, неподвластной рассудку, которая сильнее всего дала о себе знать на выпускном балу.