— Не будем терять время, — сказал Салтыков, — Негод просил скачать ему инфу для дипломного проектирования. Щас как раз этим займёмся.
Однако, едва сев за компьютер, Салтыков почувствовал, что утомился.
— Ну вот, опять башка начинает болеть, — пожаловался он, — Ты пока тут скачивай, а я пойду прилягу, — и, оставив Майкла за компом, пошёл в большую комнату и лёг на диван рядом с Оливой.
Олива проснулась где-то под вечер. Салтыков лежал рядом с ней и не спал. Она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.
— Ну как ты? — спросил он.
— Нормально, — спокойно отвечала Олива, — А ты спал?
— Неа.
— А чё так?
— Голова болит.
— Сильно болит? — она заботливо придвинулась к нему, — Может, окно открыть?
— Пожалуй…
Олива встала и, пройдя к окну, отворила его. Правда, пробраться к окну у Майкла в комнате было весьма проблематично, так как возле окна вплотную стоял огромный старый рояль, упершись клавишами в подоконник. Олива с трудом открыла крышку рояля и, кое-как просунув руки в щель между клавишами и подоконником, стала наигрывать мотив.
— Что это? — спросил Салтыков.
— «Орбит без сахара», — отвечала Олива и тут же стала подбирать другой мотив.
— А это что?
— Цой — «Пачка сигарет».
— Яасно.
— Олива, ты проснулась уже? — спросил Майкл, стоя в дверях, — Чувствуешь себя нормально?
— Да, вполне, — отвечала она, — А чё это у тебя рояль так странно стоит клавишами к окну? Играть же неудобно!
— На нём никто и не играет, — сказал Майкл, — Родители хотят его на дачу отвезти, правда не знаю, зачем.
Майкл сел на диван подле Салтыкова. Олива же продолжала задумчиво наигрывать мотив песни «Орбит без сахара». Все молчали.
— Сколько времени, Майкл? — спросил Салтыков.
— Без четверти шесть.
— Скоро надо будет собираться…
Опять наступило молчание. Лишь Олива задумчиво перебирала клавиши на рояле. Что-то невыразимо грустное получалось у неё из этого набора звуков. Олива не была пианисткой, играть почти не умела, но то, что получалось у неё набирать одним пальцем, заставляло как-то уйти внутрь себя, и, слушая эти звуки, всем присутствующим становилось вдруг так невыразимо жаль чего-то, своей уходящей юности, что щипало в носу и хотелось плакать.