— Хватит! — голосом, исполненным боли, попросил Эсмонд. — Прошу вас, граф, хватит!

Шафтли стал утирать влажные глаза. Повернувшись, он повел молодого графа к домашней часовне.

Следуя за ним, Эсмонд простонал:

— Неужели доктора ничего не могли сделать?!

— Ничего. Наш домашний врач сделал все, что мог, чтобы вернуть ее к жизни, привести в чувство. Все оказалось тщетно! Я оставлю вас в часовне наедине с нашей милой дочерью, чтобы вы могли без помех отдать ей последнюю дань вашего уважения. Позже, когда вы будете более расположены к тому, чтобы услышать от меня все печальные подробности, мы поговорим. А теперь мне надо сделать необходимые приготовления для похорон.

При этих словах Эсмонд Морнбери почувствовал дурноту. «Для похорон»… Доротея, его возлюбленная, женщина, которую он выбрал из многих и которую собирался назвать сегодня своей женой, будет предана земле… Дикая, невероятная реальность! Почему сегодня, в день их свадьбы? Он вспомнил эту лукавую, обворожительную девушку, которая танцевала с такой грацией и изяществом. Он вспомнил ее нежный смех, радовавший его сердце. Это она сказочным образом пленила его и сделала из молодого повесы серьезного мужчину, готового жить трезво и с достоинством рядом с ней!..

Эсмонд был похож сейчас на глыбу льда, его душа застыла от горя. Он сам не помнил, как шагнул за графом в часовню. Сначала, после яркого солнечного света, его глаза ничего не различили во мраке, кроме колеблющегося света двух восковых свечей, каждая в четыре фута высотой, вставленных в тяжелые серебряные подсвечники и стоящих в головах и в ногах покойной. Наконец исполненный ужаса взгляд Эсмонда остановился на неподвижном теле возлюбленной. Тело Доротеи! Какое невероятное сочетание звуков! Тело ее было жалким и одновременно величественным. Она лежала на особом помосте, вся усыпанная свежими цветами. Помост был застелен пурпурным бархатом, окаймленным серебряным кружевом.