С болью и горечью он понял, что мертвую девушку нарядили в свадебное платье. Казалось, что она просто заснула в этом великолепном убранстве и ждет, когда он ее разбудит. Если не считать мертвенной бледности, разлитой по ее лицу, что уже само по себе было признаком смерти, ему показалось, что она еще жива и дышит. Длинные ресницы мягко касались щек. Губы дарили ему улыбку, ее знаменитую потаенную умную улыбку. На голове у нее был венок из белых лилий.

— Оставлю вас здесь, мальчик мой, — услышал он тихий голос графа Шафтли.

Эсмонд, еле сдерживая напор чувств, кивнул. Как пьяный, пошатываясь, он стал приближаться к смертному одру своей любимой. Подойдя вплотную, Эсмонд упал перед помостом на колени.

Шепча молитвы и еще не до конца осознавая свое горе, он продолжал взглядом, исполненным душевной боли, смотреть на ангельское лицо своей мертвой невесты.

Внезапно его сердце не выдержало:

— Доротея! — крикнул он во весь голос. Она не открыла глаза на этот крик, не посмотрела на него, как прежде, не ответила на зов, не утешила его. Спокойная и неподвижная лежала юная леди и улыбалась уголками рта. Острое чувство обиды смешалось со скорбью. Слезы — первые слезы после слез далекого детства — показались в его глазах и закапали на щеки. Он почувствовал на губах их соль и устыдился своего недостойного мужчины поведения. Любовь покинула его сердце, осталась только кровоточащая рана в душе. Он был окружен тьмой и отчаянием.

Эсмонд наклонился и коснулся губами тонкой руки, сжимавшей печальные цветы. Рука была ледяной. Вздрогнув всем телом, он отшатнулся.

И прошептал:

— Жизнь моя будет похоронена вместе с тобой, любимая!

Затем он поднялся и быстро вышел из часовни. Ему трудно было сейчас общаться с людьми, но он заставил себя поговорить с графом, которого сегодня уже готов был назвать своим отцом. Впрочем, о чем им было говорить? Все кончилось. Надо было только порвать дарственные на те земли, которые граф Шафтли намеревался включить в приданое своей дочери.