В тот день в Греции был национальный праздник. При обычных обстоятельствах Мэгги и Джереми отправились бы в греческое посольство (на ней были бы те самые неудобные туфли) и стояли бы там среди приглашенных, ожидая своей очереди пожать руку послу, его маленькой пухлой жене, первому секретарю и военному атташе. Затем выпили бы по фужеру игристого вина и съели что-то чисто символическое, завернутое в виноградные листья; кивнули бы представителю греческой православной церкви, носившему высокий черный головной убор; перекинулись парой фраз с другими послами, а потом бы тихо ушли.

В следующий миг Мэгги растерялась: вдруг муж упомянул в своих записях флориста? Обычно цветами ведала секретарша Джереми, она заказывала сдержанные маленькие букетики, которые рассылались кому следует в знак благодарности или соболезнования.

Промокнув слезы носовым платком, который всегда носила в рукаве, Мэгги приступила к поискам записной книжки мужа. Она по одному выдвигала миниатюрные ящички стола и наконец нашла ее — ту самую потрепанную книжицу в переплете из черной кожи, которой Джереми всегда пользовался, — по крайней мере другой Мэгги у него не видела. Имя его сестры было записано на букву «И». Он каждый год звонил ей на Рождество и еще несколько раз, когда их отец был неизлечимо болен. Мэгги глубоко вздохнула и медленно набрала номер. Венскому телефону потребовалось какое-то время, чтобы осознать, насколько огромное расстояние придется преодолеть сигналу. И вот раздался звонок другого, иностранного, телефона, находившегося в тысячах миль от Австрии. Долго никто не отвечал. Мэгги стала даже опасаться, не угораздило ли ее позвонить Изобелле посреди ночи.

— Алло, — послышался наконец нерешительный голос.

— Изобелла, это ты?

— Да, а кто это?

— Изобелла, это Мэгги.

— Боже мой, Мэгги, откуда ты звонишь? Тебя так хорошо слышно… будто из соседней комнаты.

— Я в Вене. Послушай… Мне очень жаль, но у меня плохие новости.