Сначала я не всегда могла сдержаться, и чувства горечи и печали порой прорывались наружу, как бы тщательно я пи пыталась сдержать их, произнося имя Питера. Я могла пожаловаться по поводу его отсутствия или признаться, что скучаю по нему. Но я делала это с абсолютной уверенностью, что могу довериться Конни. Она никогда не передала бы Люси то, что я сказала о нем. Это замечательный подвиг сдержанности для кого угодно, но для Конни просто дань нашей дружбе. Конни нельзя назвать сдержанной, она просто умерла бы, если бы ей пришлось хранить тайну. Я никогда не позволяла себе открыть свои истинные чувства по поводу Люси — у меня просто нет слов, а бранных выражений я не люблю.

Меня не волнует, говорит ли что-нибудь Конни обо мне Люси. Знаю, если говорит, то сохраняет лояльность по отношению ко мне, но не могу себе представить, чтобы такая тема когда-либо поднималась. Не думаю, чтобы мысль обо мне возникала в сознании Люси, даже тогда, когда она ела воскресное жаркое в моем доме и поспешно совокуплялась с моим мужем в нашей гардеробной, пока я готовилась подать пудинг и кофе. Она всегда была слишком занята, применяя на практике слова: «Давай сделаем это по-быстрому», чтобы подумать обо мне. Я недостаточно гламурна, чтобы занять место среди ее друзей, и не настолько богата, чтобы стать ее клиенткой. Короче говоря, я не стою ее внимания.

Конни, как и обещала, через несколько минут приходит ко мне. Я открываю дверь и вижу, что она едва сдерживает слезы.

— Знаешь ли, существует кое-что похуже, чем то, когда дети цепляются за ноги и умоляют тебя не оставлять их, — замечаю я.