Вместо поводьев на ее шее был электрический шнур, а на голове — старый абажур — видимо, эта лошадка носила шляпу. Ее длинные ноги и теперь были красивы, без единой шишки, но ярко-рыжие волосы приобрели тускло-золотой цвет. Голубые, как у кельтов, глаза, которые сейчас смотрели на меня, слегка затуманились, но по-прежнему были огромными, и по ним по-прежнему можно было узнать важные новости. Четыре года назад эти глаза сообщили мне о том, что мой муж мертв — мама при этом не произнесла ни слова.

Мой младший сын Макс завизжал от радости, когда я вошла в комнату, и Мэйзи села, чтобы он съехал с ее спины.

— Что-то ты рано вернулась, дорогая — плохой день? Значит, у тебя нет для меня денежек, моя красавица? — протянула она. — Как торговля?

— Ужасно, — простонала я, бросив на пол бархатный мешочек с деньгами и рухнув в кресло. Я усадила Макса рядом с собой, и он схватил мою сумку и со всей тщательностью отдела по борьбе с наркотиками принялся выворачивать ее в поисках конфет.

— Вот, возьми, — я порылась в сумочке, протянула ему драже и потерла глаза. — Мэйзи, сегодня просто очень, очень плохой день. Наверное, из-за погоды. Но спасибо, что взяла детей. Мне все равно понравилось работать. Они нормально себя вели? И где Бен?

— Они с Лукасом пошли на новую выставку Ховарда Ходжкина, — ответила она. — Но Макс не захотел, правда, дорогой?

— Очень холодно, — пробормотал Макс, посасывая конфету. — И я уже видел картину, — с важным видом сообщил он мне.

— Конечно, видел, дорогой, — проговорила я, крепко его обнимая. — Но если ты видел одну картину, это не значит, что на другие и смотреть не надо. Ховард Ходжкин, говоришь? — Я взглянула на Мэйзи поверх головки Макса и улыбнулась. Мне нравилось, что папа в семьдесят с лишним лет держит руку на пульсе современного искусства; более того, он берет с собой на выставку восьмилетнего внука, чтобы тот тоже был в курсе дел.