В ту ночь Бранд улегся на пол в спальном мешке. Когда Изабелла проснулась утром и увидела его на полу, она сразу вспомнила и потрескавшиеся стены, и печку, и серое небо, и зонтики, и сутулые спины.

Она закрыла лицо руками и заплакала.

Бранд повернулся с боку на бок.

— Заткнись.

— Что? — не поверила своим ушам Изабелла. — Что ты сказал?

— Ммм. Я сказал «заткнись».

Наверное, до него все-таки дошло, что он сказал что-то не то, ибо он мгновенно проснулся и привстал на своей постели. Однако виноватым он не выглядел.

— Послушай, Изабелла, не надо плакать. Я знаю, наша квартира не Бог весть…

— Она ужасная. Ужасная.

Это тоже. Но главное — сонный и желанный Бранд, который не хочет спать с ней рядом, не то что приласкать ее.

— Тебе надо было найти что-нибудь почище.

Правду она ему не могла сказать. Это было бы слишком унизительно.

— Мэри обещала сама тут все сделать, — недовольно отозвался Бранд. — Ведь это всего лишь грязь.

В ответ на его слова Изабелла завыла, как волчонок, потерявший мать. Слезы градом текли у нее по лицу.

Бранд тихо выругался, встал и отправился в ванную. Изабелле ничего не оставалось, как ударить кулаком подушку, чтобы как-то спустить пар. Буквально через секунду она услыхала громыханье труб. Бранд включил душ.

Черт бы его подрал. Он не имел никакого права говорить ей, чтобы она заткнулась, и не имел никакого права привозить ее в эту мокрую берлогу, и не имел права… не любить ее хотя бы чуть-чуть.

Когда он вернулся из ванной, она все еще плакала, но больше от злости, чем от огорчения.

Бранд посмотрел на черноглазую и почти голую нимфу, заливавшуюся слезами в его постели, и не выдержал:

— Послушай, я знаю, это ужасно…

— Хуже, чем ужасно. — Изабелла кулачками терла глаза. — А тебе все равно.