Громко стуча каблуками, Андреа держалась так, словно человек за столом совершенно ее не интересует. Наконец она приблизилась к столу и лишь тогда удостоила взглядом человека, который ее вызвал.

Прежде всего она обратила внимание на его глаза. Глубоко посаженные, они выглядывали из глазниц. Лицо было все в морщинах, старческое, но глаза по-молодому живые. Совсем черные в полумраке комнаты, они были устремлены на нее.

— Так-так, — произнес Йоргос Костакис, — значит, ты дочка этой шлюшки. — Он кивнул. — Ладно, сойдет. Годишься. Никуда не денешься.

Теплившаяся в душе Андреа слабая надежда на то, что отношение деда к ее матери изменилось, угасла в одно мгновение. Слепой гнев накатил на нее, и пришлось приложить немалые усилия, чтобы овладеть собой. Но она справилась. Поддаться чувствам и дать отпор деду означало бы только одно — пришлось бы возвращаться домой с пустыми руками. Андреа застыла под изучающим взглядом старика.

— Сделай круг, — приказал он.

Андреа повиновалась.

— Красиво ходишь.

Эти слова прозвучали как обвинение. Андреа промолчала.

— Ты что, немая?

Андреа продолжала молчать.

Говорят, глаза — зеркало души, размышляла она про себя. Если это правда, то душа Йоргоса Костакиса находилась в бедственном состоянии. Андреа никогда не видела таких ужасных глаз. Их взгляд словно пронизывал ее насквозь, и не было в них ни проблеска доброты.

— Зачем вы меня вызвали сюда?

Вопрос сорвался с ее языка неожиданно. Битва, к которой себя готовила Андреа, началась, и дед почувствовал это.

— Не говори со мной таким тоном! — прошипел он, вытягивая шею.

В ответ она вздернула подбородок.

— Я прилетела за тысячу миль по вашему вызову и имею право знать, зачем, — проговорила она как можно спокойнее, хотя сердце в груди билось как бешеное.