Отец и дочь возненавидели друг друга с первой минуты. Эдлин тосковала по своей матери с неистовостью, не свойственной такому юному существу. Она билась в истерике и отказывалась есть. Она даже грозилась спрыгнуть с башни. Она до кости прокусила палец приставленной к ней няне.

Одно ее присутствие отравляло жизнь тем, кто заботился о ней. Ее молодая тетя, Равенна, и две двоюродные бабушки, которые управляли замком, бросили убеждать себя, что тоска девочки пройдет.

В день, когда ей исполнилось тринадцать, она сбежала из замка и с тех пор сбегала дважды в год. Свои лучшие платья она раздавала цыганкам, а сама носила черный креп в знак нескончаемого траура. Она отращивала волосы до талии только затем, чтобы остричь их до макушки однажды на Рождество. Она сидела за обеденным столом точно злая фея.

Ее отец запретил ей произносить хоть слово о матери, которая бросила ее.

И по причинам, которых Гриффин никогда не мог понять, он стал ее героем. Она никогда не делилась с ним секретами, и хотя бы за это он был ей благодарен. Но именно к нему она бежала, когда расстраивалась, именно Гриф таскал ее на плечах, именно он позволял Эдлин качаться на чугунной люстре, откуда она каждый раз прыгала ему на руки.

Не то чтобы он считал себя вправе усмирять семейные раздоры. Просто он единственный не поддавался на ее гнев.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, — кричала она как-то утром в своем обычном исступлении на отца, когда тот вошел в обеденный зал. — Я так тебя ненавижу, что готова сжечь в кислоте свои кости, чтобы сделать из них яд, от которого ты подохнешь.

Гриффин взял с блюда, стоявшего на столе, яблоко.

— Ха, я тоже его ненавижу, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Что этот мошенник натворил, чтобы расстроить нашу несравненную Эдлин в такое прекрасное утро?