Шустрик шевельнул тонкими, как паутина, усами, перешел к дверце, снова встал на задние лапки и принялся махать передними.
– Хочешь еще погулять? Нет, мой хороший, теперь жди вечера. Или ты просто даешь понять, что согласен со мной? – Она улыбнулась и, словно решив, что крыс и впрямь ее понимает, с жаром продолжила: – Быть может, в отдельных вопросах я отстала от жизни, но не хочу и не буду рожать малыша от кого попало, тем более от папаши из пробирки, хоть это безумие теперь и в моде, и даже – представляешь? – ни капли не жалею, что не забеременела тогда от Джеффри.
Шустрик резко опустился на все четыре лапы.
– Удивляешься? Я сейчас все тебе объясню, и ты снова увидишь, что я права.
Она принялась взволнованно ходить взад-вперед по гостиной. Хоть она и обращалась к Шустрику, но всего лишь просто рассуждала вслух, в который раз убеждая саму себя, что позиция ее верная и не стоит сворачивать с выбранного пути.
– Конечно, если бы я родила ребенка от Джеффри, всю душу бы ему отдала, все силы, постаралась бы, чтоб ему жилось уютно и весело – по крайней мере, в детстве. И он был бы редким красавцем – неважно, с серыми ли глазами или карими, с русыми либо черными волосами. Он был бы плодом любви... – Она резко замолчала, приостановилась, однако, не позволяя себе утопать в грусти, пожала плечами и преувеличенно небрежно продолжила: – Во всяком случае, я любила Джеффри, стало быть, малыш все равно был бы красивым и смышленым, как любой ребенок от мужчины, лучше которого нет в целом мире. Но дело ведь не в красоте и не в сообразительности. О чем в первую очередь мечтает заботливая мать? О том, чтобы ее чадо было счастливо, а о каком счастье может идти речь, если при живом отце мальчик не имеет права называть его папой, вообще о нем знать?