— Спасибо, — я поспешно выбралась наружу. Как человек болтливый и миролюбивый, терпеть не могу напряженной тишины. Тут мадам открыла рот — первый раз за всю поездку — и, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, произнесла короткую, но крайне выразительную речь.

Она сказала:

— И чтоб это было в первый и в последний раз!

Не поняв, кому это адресовано — мне или никак не прореагировавше-му чифу, — я тоже решила не реагировать. Кивнула куда-то в середину между передних сидений.

— До свиданья.

И захлопнув дверь, мстительно подумала: а обесцвеченные волосы тебе не идут! Дешево смотришься!

— Утро доброе!

— Утро добрым не бывает, — привычно отозвался наш охранник Вале-ра.

Вообще-то поспать я люблю, но в это акварельно-серое, мягкое ап-рельское утро проснулась удивительно бодрой. И даже перспектива про-вести на работе половину субботы ничуть меня не расстраивала. Главное — никого не будет в офисе — и мне удастся разгрести завалы, оставшиеся после бывшего секретаря, смывшегося замуж, и после недели моей соб-ственной плодотворной работы.

Напевая под нос, я вприпрыжку взбежала на второй этаж. Открыла приемную, потом — жалюзи, полила нисколько не вдохновленную моим тщательным уходом чахлую местную зелень. Сварила кофе, с огромным удовольствием прикончила жутко калорийные покупные сэндвичи. Будем надеяться, успею разгрести все до обеда, потому как на него ничего не осталось.

Несколько часов я работала, не покладая ни головы, ни рук: набира-ла, исправляла, отсылала, сортировала. Принтер тихо шипел и снорови-сто выпекал документы, я так же сноровисто раскладывала их, горячень-кие, по соответствующим папкам. Наконец, почувствовав, что моя задни-ца приняла форму кресла, а шея изобразила вопросительный знак, что прекрасно смотрится у лебедя белого и печально — у женской человече-ской особи — я вспомнила об обязательной производственной гимнастике. Поймала по радио музыкальную волну, прошлась по приемной, с вялым кряхтеньем ворочая корпусом в разных плоскостях.