С тех пор всякий раз при встрече с ним она чувствовала себя безнадежно поглупевшей, беспомощной, неуклюжей, чуть ли не жертвой злого сглаза. Карин сознавала силу своих чар и прекрасно понимала, что стоит ей мигнуть, и она окажется в объятиях этого человека, слывшего знатоком и ценителем женской красоты, но не этого жаждала ее душа. Ночь любви, проведенная с Бруно Брайаном, ночь, о которой потом можно вспоминать всю жизнь, – такая ночь могла стать заветной мечтой для любой другой женщины, но Карин была иной: нечто ужасное, чего она не в силах была забыть, не давало ей жить так, как жила бы на ее месте любая женщина.
Приключение на одну ночь лишь добавило бы черноты позорному пятну ее прошлого: она не могла отважиться на такую вольность, не могла пойти на такой риск, не могла позволить себе такой роскоши. Пусть другие считают ее поведение неразумным или даже полным безумием, но смирение плоти, данный себе обет целомудрия, мысль о том, что ни один мужчина не осквернит ее тела, – все это приносило ей облегчение и даже доставляло какую-то утонченную радость. Только полный отказ от секса мог смягчить жгучие воспоминания о мерзостях, в которых ей пришлось участвовать, о поругании, которому она подверглась.
Фигура Бруно возникла в проеме двери как видение. Карин ждала его появления, но все же вздрогнула, и ее сердце пустилось в бешеный галоп.
– Добро пожаловать на борт «Трилистника», – он улыбнулся и пожал протянутую ею руку. У него были крепкие, ослепительно белые зубы.