— Свинину, — говорит Генка.

— Нету, — говорит официант.

— Тогда гуляш, — говорю я.

— Нету!

— А это что, — говорит Генка, указывая в зал, где Горбун старается над поросем.

— Заткни пасть, — говорю я Генке, — а что у вас есть?

— Макароны.

— Неси макароны, — говорю я.

Тут кто-то касается моего плеча. Я оглядываюсь, — за моей спиной два мальчика. Очень вежливые. Белые брюки и пиджаки в полосочку.

— Шел бы ты ночевать в свой номер, — говорит один из мальчиков. — И жратву тебе туда принесут.

Вообще-то, если бы я был сам по себе, я бы мог начать качать права. Это даже удивительно, что за столом нет моих знакомых. Но знакомые шефа уж точно найдутся. Я бы мог разъяснить кое-что этой лощеной «шестерке», которую опету-шат в первом же ИВС.

Но мы здесь инкогнито. Нам сказали не высовываться.

И я бледнею, как самый заправский лох, и, сглотнув, выбываю из зала.

Чтобы не выделяться, мы берем один номер на четверых. Номер — на третьем этаже, кровать-сексодром — посереди комнаты и сантехника времен царя Гороха.

Горничная заверяет нас, что ужин скоро будет.

Я кладу дипломат на кровать, и Генка отправляется в душ. У него привычка такая — мыться каждый день. Он эту привычку подхватил у буддистов. Генка три года медитировал у буддистов. Но они так его ничему и не научили. Они обещали его научить летать, а все, чем кончилось дело, — это его научили подпрыгивать в позе лотоса. Генка ужасно зол на эту публику и считает, что они его обманули. В прошлом году он крестился, но мыться каждый день не перестал.

Генка моется, на первом этаже ухает музыка и пляшут люди, время все идет, и в моем желудке одна кишка предъявляет иск к другой,

— Саша, — говорю я, — сходи за ужином. Но культурно. Без мордобоя.