Лашай-младший как заворожённый смотрел на истрёпанную колоду карт, которую тасовала Жильберта, и в душе его почти неудержимое желание расплакаться боролось с желанием немедленно рассказать о всех своих несчастьях, подремать в старом кресле и сыграть в пикет.

– Не ругайте малышку, тётушка. Мне так хорошо у вас. Даже дышится свободнее. Жижи, давай сыграем на десять кило сахара.

– Ешьте сами ваш сахар! Я предпочитаю конфеты.

– Конфеты и сахар – это одно и то же. Только сахар здоровее.

– Вы говорите так, потому что сами его делаете.

– Жильберта, ты забываешься!

В печальных глазах Гастона Лашая мелькнула улыбка.

– Пусть, пусть говорит, тётушка… На что же ты хочешь играть, Жижи? Может, на шёлковые чулки?

Большой детский ротик Жильберты недовольно скривился.

– Брр, от этих шёлковых чулок я вся чешусь. Знаете, чего мне хочется?..

Она задумчиво посмотрела вверх, морща свой курносый носик, склонила набок головку, тряхнула волосами, перебросив их с одной щеки на другую.

– Мне хочется корсет «Персефона» зелёного цвета с подвязками рококо, расшитыми розами… А лучше всего – нотную папку.

– Разве ты занимаешься музыкой?

– Нет, но мои подружки по курсам носят в нотных папках тетради, и все думают, что они учатся в Консерватории.

– Жильберта, ты ведёшь себя бестактно, – вмешалась госпожа Альварес.

– Ты получишь папку и леденцы. Сдавай, Жижи.

Минуту спустя известный сахарный магнат Лашай-младший уже горячо обсуждал ставки. Его монументальный нос и чёрные глаза ничуть не смущали партнёршу. Жижи облокотилась на стол, так что плечи её оказались вровень с ушами, её синие глаза блестели и щёки горели румянцем, она была похожа на подгулявшего пажа. Оба играли увлечённо, вполголоса переругиваясь. «Молоко оближи, прежде чем козырять», – бросал Лашай. «Сейчас мы хлопнем по чьему-то вороньему клюву», – отвечала Жижи. Мартовские сумерки опустились на узкую улочку.