Когда он ушел, Инна продолжала вопрошать беззвучно: "Почему, почему, почему…", — зациклившись на вопросе своей никчемной материнской сущности.

Утром она проснулась от многоголосого детского рёва. Наплакавшись перед сном, совершенно забыла, зачем здесь находится, а, вспомнив, испытала новый приступ отчаяния. В палату заглянула санитарка: "К вам пришёл муж." Пришёл человек, повинный или неповинный в случившемся так же, как и она. Человек, с которым в полной мере можно разделить боль и вместе искать выход. Что он скажет? Обычно папаши, счастливые и с цветами, встречают матерей и драгоценные свёртки в рюшах и бантиках у дверей роддома. Славика пустили в святая святых родддома, нарушив правила, наверняка в надежде, что он поддержит сломленную жену. Первое, что бросилось в глаза — страх. Страх пропитал походку, согнул плечи и въелся в лицо идущего к ней мужчины.

— Ты видела его?

Ей хотелось броситься к нему и заголосить, но что-то удерживало.

— Ничего… Знаешь, мама говорит, что обычно восьмимесячные мальчики не выживают. Девочки выживают. У них портится обмен веществ, они толстеют потом, но зато живут, а мальчики семимесячные только выживают… — он заискивающе смотрел жене в глаза, склонив голову набок, как голубь. — Не переживай, может всё обойдётся само.

Инна не сразу поняла, о чём он. Что обойдётся? Губа зарастёт сама или…

— Ты что городишь тут? Ты хочешь, чтобы наш сын умер? Ты этого хочешь?! — слёзы градом, не спросясь, посыпались на щёки, ситцевую ночнушку, всплеснувшие в ужасе обнаженные руки.

— Тихо, Инна! Ну не плачь. Поверь, так было бы лучше и ему и нам. У нас ещё будут дети. Потом когда-нибудь. Тебя полечат… Не плачь, Инна, слышишь?

Славику удалось усадить её на кушетку. Примчавшаяся на крик медсестра купировала истерику уколом. Девушка постепенно затихла. Вечером у неё начался жар, судороги сводили конечности. Её срочно перевезли в инфекционку и стали пичкать лекарствами. От одного из препаратов по всему телу разлилось горячее тепло, судороги прекратились, а в голову закралась глупая мысль — не обмочилась ли ты, несчастная, прямо под себя?