– Кто?

– Да девочка эта, из-за которой я скинул лет двадцать и снова почувствовал себя мужиком.

– Влюбился?

Ветрянов задумался, покручивая в руках бокал с коньяком.

– Не то чтобы влюбился, – сделал последний глоток, посмаковал послевкусие, вернул столу пустой пузатый бокал, вытащил сигару, поводил перед носом, вставил в крепкие зубы, чиркнул спичкой и с наслаждением задымил. – Не влюбился я, Андрюша, а жизнь полюбил. Не посчитай меня сентиментальным идиотом, но эта малышка пробуравила мою душу, как лунку во льду. А после удочку закинула и подсекла рыбца.

– Если речь о тебе, лучше сказать – осетра.

– Я же эмоции покупал, – не заметил шутку Ветрянов. – Блажь у меня, Андрюха, появилась: опять ощутить себя наивным да молодым. Перед кем-то гоголем походить, кому-то поверить, ночами мечтать, а по утрам вскакивать как огурец и радоваться каждому новому дню, восхищаться какой-нибудь ерундой, строить иллюзии, ревновать; короче, зуд жизнелюбия задолбал, понимаешь? До одури захотелось снова побывать в плену щенячьих восторгов.

Чешусь, как блохастая старая псина, и мечтаю стать молодым кобелем, перед которым течные сучки отводят в сторону хвосты... Между нами, Андрюша, у меня внутри уже давно как выжженная степь, ни живой былинки. Как-то проснулся среди ночи и думаю: человек я или труп ходячий? Веришь, до рассвета почти провалялся, но так про себя ни хрена не понял. Здоровьем вроде Бог не обидел, семья обеспечена до седьмого колена, народ вокруг в рот заглядывает, вроде я оракул какой, из моей руки кормятся тысячи. Захочу – в Госдуму пройду, захочу – сам куплю депутатов. А интереса к жизни нет, обрыдло все, понимаешь?

– Может, проще было любовницу поменять?

– Так ведь долго с чертом в душе не проходишь, хочется Бога туда впустить. У меня в свое время баб этих было – что гвоздей на стройке, каждую по самую шляпку вбивал. Баба, Андрюша, ценит не ум, не верность, даже не силу мужичью, а деньги да кураж, остальное – сказки для сопливых дураков. Уж я-то знаю, насладился этим бабьем по самую маковку, – указательным пальцем постучал себя по макушке, – из ушей стали течь мои сладенькие.