– Будем считать, что для моего торта у тебя сейчас самое подходящее, согласна? – Она молча улыбнулась. – Вот и молодец, ненавижу кривляк. Присаживайся, Машенька, к столу, поухаживаю за тобой, давно себе такой роскоши не позволял. – Он ловко разрезал торт, заварил чай, выставил на стол беленькую, пару рюмок, консервированные огурцы из банки, нарезал тонкими кружками салями. – Ну что, дочка, помянем жену мою, Анну? Царство ей небесное, как говорят. Я хоть в Бога не верю, но обычаи соблюдаю. – Он поднял рюмку. – Давай выпьем за ее светлую душу. Небось радуется сейчас на небесах, что мужу есть хоть словом с кем перемолвиться. – Он понюхал водку. – Хороша! – и осушил одним глотком хрустальную стопку. – Закусывай, Машенька, не стесняйся.

«Дочка» молча захрустела огурцом.

– А у самой-то родители есть?

– Умерли.

– Оба?

– Да.

– Ну что ж, давай помянем и твоих. – Тимофей Иванович снова наполнил рюмки. – Царство небесное... Как звали-то?

– Любовью и Николаем.

– Пусть земля будет пухом Николаю и Любови. – Опрокинул стаканчик и, не закусывая, потянулся к чайнику. – Может, чайку?

– Спасибо.

– Имя хорошее у твоей матери, русское. – Хлебосольный хозяин вывалил на тарелку огромный кусок торта и придвинул гостье.

– У меня бабушка была немка, Генриэтта.

– Надо же! А немчура, дураки, с нами воевали. Лучше бы их бабы в мужиков русских влюблялись, как твоя бабушка, да рожали красивых детей. Любовь – она куда лучше войны. – На тумбочке зазвонил телефон. – Извини, Машенька. – Тимофей Иванович снял трубку. – Козел слушает! – В следующую минуту лицо его вытянулось, и бывший танкист гаркнул командным голосом. – Прекрати, и слушать ничего не хочу! Мы с твоей матерью прожили тридцать лет, а ты как шар от лузы к лузе гоняешь, не знаешь, в какую броситься. Смотри, сын, не пробросайся. – Помолчал, выслушал абонента и сурово добавил: – Жизнь, Гена, не бильярдный стол, по бархату бесконечно кататься не будешь. А сейчас, прости, занят, гости у меня.