Василий приготовился к ответам на вопросы по своему отчету. Лебедев не произносил ни слова. «Странный мужик, – размышлял „башковитый“ северянин, вперившись немигающим взглядом в окно. – Сперва к черту послал, после дал задание, вызвал в Москву, устроил по-королевски, потом снова послал – где логика? Раньше срока, когда каждый и чихнуть не успеет, получил информацию, хоть и не такую, как хотелось бы, но все же приличную. Любой другой обалдел бы, а этот только таращится на листок да молчит, точно воды в рот набрал. Даже не спросит: как же вам, Василий Иванович, удалось раздобыть эти сведения за столь короткое время? Что помогло? Случай, удача или талант, прирожденная смекалка и ваша необыкновенная работоспособность? Нет, набычился – и ни слова. А Василий Голкин, между прочим, не захребетник, не нужен – так и скажи. Пропадает же кураж при таком пофигизме! Поиск – процесс творческий, это ж понимать надо. Человека искать – не баксы слюнявить, тут все в тебе свербеть должно и не давать покоя». – Сыскарь незаметно вздохнул, привычно перевел взгляд на запыленные носы ботинок, машинально отметив, что московский воздух – дерьмо и с майским ему не сравниться. На Голкина вдруг накатила острая тоска по дому – вкусной воде из крана, хлебу свежей выпечки, привычным для души запахам, улицам, лицам, словом, нахлынула ностальгия, и это было худшим, что можно предположить.

Василий Иванович Голкин, тезка легендарного комдива, гордое имя свое нес с достоинством, с детства особо не впечатлялся, не ныл, не заискивал, держался особняком и на любой чих имел спецкомментарий, предпочитая держать его в уме, нежели спускать с языка.