Андрей Ильич бывал во многих далеко не бедных домах, да и сам жил весьма комфортно, но в этом он почему-то робел, злясь на беспричинную робость. И в самом деле, разве впервые перед глазами такое? Встречалось и побогаче, но там кичилось, а тут ласкало и грело. Мебель, книги, предметы старины, ковер на дубовом вощеном паркете, пейзаж на стене, написанный маслом, – все расслабляло, пробуждало приятные мысли и утверждало, что жизнь на земле прекрасна и лучшее в ней – человек. Под этим высоким балочным потолком будто курился фимиам, возносивший до небес; не наслаждаться им казалось глупостью или даже кощунством.

– Раздевайтесь, вот шкаф для верхней одежды, чувствуйте себя как дома. Сейчас будем ужинать, дед до отказа забил холодильник. – Аполлинария водрузила на каминную полку привезенного лиса, покрутилась перед игрушкой и, довольная, двинула к лестнице. – Я мигом, только переоденусь да вымою руки. Гостевая со всеми причиндалами там, – кивнула на резную белую дверь. – После ужина покажу вашу комнату. Или, может, хотите подняться сейчас?

– Не к спеху.

Хозяйка деловито кивнула и вспорхнула наверх. А гость застыл под люстрой, высвечивающей безмозглую голову, невесть с чего вздумавшую сунуться в пекло. Адским жаром несло от камина, где скалила зубы плюшевая игрушка – напоминая, обвиняя, казня. И намекая на тленность всего живого. Лебедев аккуратно повесил в шкаф куртку и, стараясь ровнее дышать, отправился в ванную.

Ужин оказался щедро приправленным хозяйкиной болтовней. В свои двадцать семь Аполлинария замужем не была и в жены не стремилась: не к кому, да и неохота.

– Брак – это дело бракодела, – аппетитно уплетала она буженину, запивая сочное мясо душистым вином. – К тому же я жертва несчастной любви. В девятом классе втрескалась в Сашку из параллельного «Б», он мне даже руки целовал.