На ее лице появилась очаровательная улыбка, и Теруиллиджер был вынужден собрать в кулак всю силу воли, чтобы не поддаться ее чарам. Сейчас его долг заключался в том, чтобы она, покинув его офис, не имела ни малейшего сомнения в угрожающем характере ее положения. Он и без того позволил ей слишком долго пребывать в блаженном неведении.

— Клянусь, я не смогла удержаться, — сказала она, скорчив милую гримаску. — У него были желтые колеса, мистер Теруиллиджер. Как желтые нарциссы.

— Речь идет не только о ландо, леди Лидия, — сказал он. — У вас вообще нет больше денег.

Она нахмурила лоб, несколько удивленная тем, что ее гримаска не возымела желаемого эффекта и он не отказался от своих слов.

— Насколько мало их осталось?

— За последние три месяца, помимо новой яхты и ландо, вы купили шесть картин и фортепьяно для какого-то музыканта…

— Он талантливый композитор, и фортепьяно было ему необходимо.

— Всегда находится какой-нибудь композитор, или артист, или мебельщик, или еще кто-нибудь, кто нуждается в чем-то таком, что вы всегда готовы им дать, — в отчаянии заявил Теруиллиджер.

Конечно, не только расточительность леди Лидии привела ее к разорению; хотя она была страшной транжирой, импульсивной и в высшей степени избалованной. Леди Лидия была при этом очень щедрой и удивительно благодарной. Она была настоящим бонвиваном. От какого-нибудь крошечного цветочка она получала не меньшее удовольствие, чем от известнейших картин, причем удовольствие было таким же искренним. В компании леди Лидии жизнь любого человека становилась ярче. Он видел больше. Чувствовал острее.

— За последние три года, — продолжал Теруиллиджер, — вы облагородили ландшафтами все восемьсот акров земельной собственности в Девоне и сделали весомые вклады в различные фонды помощи солдатам, вдовам и сиротам, а также, — он сверился с листочком, лежащим в стороне от остальных бумаг, — единолично финансировали экспедицию в Северную Африку королевского общества атлантоведов. — Он взглянул на нее в надежде, что она опровергнет последнее из сказанного.