— Так за чем же дело стало? — философски поинтересовалась Кэндис.

— Силы воли не хватает. Мало родители меня в детстве лупили и ставили в угол.

— А ты попроси. Лучше поздно, чем никогда, — устало посоветовала Кэндис.

— Угу. Папу попрошу. Пусть там даст знать кому надо, чтобы мне устроили «веселый уикэнд».

Глория отличалась очень мрачным чувством юмора. Кэндис ее шутки иногда коробили, но ей нравилось, что Глория с одинаковой жестокостью шутит над собой и над другими. Это честно.

— Ладно, я, собственно, чего звоню: хватит там страдать, пойдем лучше развеемся.

— Нет, Глория, извини, я не буду пить. Мне и так, без спиртного, не очень-то хорошо... Точнее, я как будто пьяная, причем все время. И не трезвею.

— А с чего ты взяла, что я приглашаю тебя пить?! — возмутилась Глория.

— Ну вспоминаю наши последние встречи...

— Никто не виноват, кроме обстоятельств, что каждая наша встреча в последнее время заканчивалась в каком-нибудь баре.

— Угу. При том что начиналась в другом.

Глория проигнорировала ее замечание:

— У меня, можно сказать, есть на примете местечко по твоему вкусу. Там сегодня открытие фотовыставки...

— И фуршет с обилием спиртного?

— Не знаю, не уточняла. Знаю только, что фотография. Ты же любишь.

Кэндис покосилась на кровать, где покоился семейный альбом. Да уж, любит, нечего сказать... век бы не видела.

Хотя... Глория ведь приглашает ее не на выставку портретов Маркуса Доннари. Вряд ли там будет даже один-единственный его портрет. А это заманчиво.

Ей пора увидеть мир-без-Маркуса.

— Хорошо. Я с тобой.

— Правда? — искренне изумилась Глория.

— А чему ты удивляешься? — не поняла Кэндис.

— Приготовилась долго тебя уговаривать.

— Уговаривать не надо. Но ты заезжай за мной, я не в состоянии вести машину.

— Что, дело совсем плохо? Все-таки стены? — сочувственно поинтересовалась Глория.