Когда в первый же вечер — после разрыва, естественно, — она уничтожала фотографии Маркуса, видеозаписи с ним, его подарки и открытки, она смутно помнила, что где-то в большом плюшевом фотоальбоме, в котором хранились семейные фото, завалялась парочка его портретов. Она решила не искать и не выбрасывать их сразу — мало ли, пригодятся еще, когда станет совсем невмоготу. Она же не рассчитывала, что на следующее утро проснется как ни в чем не бывало!

Фотографии и вправду были там — память о прошлом дне рождения Джереми. Немного: шесть групповых снимков, один портрет Маркуса и три фото, где они с Кэндис вдвоем. Идиллия. Кэндис разглядывала свое сияющее личико, свой блистательный (в прямом смысле слова, ее портниха в том сезоне сходила с ума от блесток и переливчатых тканей) наряд, свою позу — позу женщины, которая часто демонстрирует себя перед камерой и привыкла выставлять все достоинства в лучшем свете, привыкла улыбаться, привыкла быть красивой и беспроблемной...

Есть женщины, для которых щелчки фотоаппаратов звучат как музыка. Кэндис к ним не относилась. Но она отлично умела делать то, чего от нее хотят, и у нее хватало опыта съемок, чтобы выглядеть на фотографиях гармонично и естественно.

Она поймала себя на том, что упорно не смотрит на Маркуса. Заставила себя посмотреть на него. В груди что-то болезненно сжалось, напряжение перетекло в удушье, смешанное с тошнотой. Премерзкий коктейль...

Маркус выглядел так же роскошно, как и она сама. Великолепный образчик мужской красоты, причем в канонах рубежа двадцатого — двадцать первого веков. Парень с обложки глянцевого журнала. Тьфу, черт бы его побрал, он и есть глянцевая обложка — журнала, где картинок больше, чем текста, да и те... некрасивые.

Ну как, как она, тонкий ценитель прекрасного, девушка с богатейшим внутренним миром, которая бежит от пороков современного общества в искусство, — как она могла купиться на этот фарс, маскарад, театр одного актера?